mirrinminttu (mirrinminttu) wrote,
mirrinminttu
mirrinminttu

Categories:

Елизавета I - второй парламент королевы

Итак, около 8 000 англичан сидели в укрепленном Дьеппе на территории Франции, французские гугеноты в битве при Дрё убили маршала Сент-Андре и захватили в плен коннетабля Монморанси. Зато католики захватили в плен принца Конде. Поскольку обе стороны были порядком потрепаны, Гиз, внезапно оказавшийся во главе армии католиков в гордом одиночестве, призвал в свои войска гарнизон Кале. Крепость осталась практически без защиты, всего с парой сотен человек на всё. Сэр Томас Смит умолял Елизавету бросить на Кале пару тысяч англичан из тех, которые были в Дьеппе, но королева то ли не любила принимать быстрые решения, то ли просто не умела. Она обычно впадала в ступор в таких ситуациях. Возможно, к счастью для англичан.

Несомненно, крепость англичане взяли бы – и получили бы против себя единую Францию, для которой Кале, как и для англичан, был символом. После того, как Конде отступил от своих обещаний, Елизавета имела все причины не доверять гугенотам. Было ясно, что ради сохранения Кале они были готовы забыть о распрях с католиками. Но тут Кале ей предложил... де Гиз. Через Трогмортона, который был с Конде и Колиньи у Дрё, но благоразумно заблудился на местности, пока французы истребляли друг друга. Его после битвы нашли и привели к герцогу, который долго уверял английского посла, что Елизавета напрасно считает его врагом. Если только англичане уйдут хотя бы в Гавр, он сам отдаст им Кале. Трогмортон посоветовал своей королеве пока воздержаться от помощи гугенотам, а та, в свою очередь, стала вновь необыкновенно мила с Марией Стюарт. Она даже почти обещала, что ее грядущий парламент не примет решений, которые могут огорчить ее «дорогую сестру».

Чтобы предотвратить даже отдаленную возможность каких-либо действий католиков во время сессии парламента в Лондоне, Сесил (явно с согласия Елизаветы) решил избавиться от испанского посла. Он соорудил симпатичную провокацию, в которой от ворот резиденции посла некто выстрелил в проходившего мимо итальянца, но так, что пуля, пройдя через шапку чужеземца, убила идущего рядом англичанина. Де Квадру, конечно, обвинили во всём. Собственно, в его резиденцию просто пришли рабочие и сменили все замки, а совет королевы запретил ему туда возвращаться. После очередной ссоры с Сесилем, посол вернулся к себе домой, но был, практически, под арестом. Или под охраной? Сесил действительно предупредил его, что в дни сессии послу будет опасно на улицах Лондона, его просто растерзает толпа под шумок обычных беспорядков, связанных с большим скоплением народа в городе. И посол в письме Филиппу признает, что это не было угрозой, но реальной опасностью – у него было много врагов.

И 12 января 1563 года сессия парламента началась – с проповедей Дея в соборе св. Павла и Новелла в Вестминстере, призывавший «убить волков в клетке», то есть, находящихся в Тауэре католических епископов. Многообещающее начало. Продолжение было не менее многообещающим. Лорд Хранитель Печати (Бэкон) начал парламент речью, в которой сначала напугал собравшихся, сказав им, что если бы королева не отправила войска во Францию, англичане сейчас бились бы с французами у стен Йорка. Затем Бэкон дал понять, что эта военная операция стоила денег, то есть, подданным Ее Величества придется раскошелиться. Схема, работающая без сбоев по сей день: сначала напугать, а потом заставить платить. Деньги, которые решили пустить на поддержание боеспособности флота, королева получила.

Сэр Томас Вильямс, спикер палаты общин, коснулся других проблем требующих денег: система образования находится в жалком состоянии, университеты опустели, нация впадает в невежество, а невежество – причина ошибок. Культура деградирует. Спикер замел, что, по пути на сессию, он слышал на улицах столько же брани, сколько человеческих слов, если не больше. Он призвал королеву построить для защиты королевства крепость под названием Богобоязненность, в которой губернатором будет Бог, а лейтенантом, исполняющим приказы губернатора – Ее Величество. Двое ворот будут вести в крепость: Знание и Добродетель, и двое ворот из нее – Милосердие и Правда.

Только одну тему не затронули ни Бэкон, ни Вильямс, хотя именно она занимала умы собравшихся на заседание: замужество королевы. Она чуть не умерла. Наследника, четко обозначенного и утвержденного парламентом, не было. Она почти обещала своему первому парламенту взять себе мужа, но ничто не указывало на то, что она действительно собирается замуж. А ведь ей почти 30 лет. Вот здесь о Марии Стюарт и ее правах говорили, но говорили без благожелательности. Англичане не могли простить ни ей, ни ноблям Шотландии то, что Эдинбургский договор остался без ратификации. По сути, превратился в орудие давления за признание Марии Стюарт наследницей английского престола. Говорили о воле короля Генриха, хотя аутентичность его завещания тогда вызывала подозрения. Он явно не хотел видеть шотландскую линию на троне своей страны, и под это попадала не только Мария Стюарт, но и графиня Леннокс с ее потомством.

Оставалась леди Екатерина Грей, заигрывавшая с католическим королем, вышедшая тайно замуж за нобля, имевшего в роду королевскую кровь (Хертфорда), и находившаяся за все это в Тауэре. За это время она успела родить еще одного ребенка, поскольку комендант Тауэра (сэр Эдмунд Варнер) не хотел препятствовать интимным встречам супругов (благо, оба находились под его крышей). Контраст с незамужней, бездетной Елизаветой был слишком ясен, и леди Грей начали жалеть. Любящая и любимая супруга и мать, да еще кандидатура, обозначенная завещанием короля Генриха – это были сильные аргументы к чувствам нации. Во всяком случае, Мария Стюарт проигрывала леди Грей по всем пунктам.

Но именно за кандидатуру шотландской королевы Елизавета уцепилась намертво. Когда парламент обратился к ней с просьбой решить вопрос о престолонаследии, то первой их просьбой было замужество королевы, а второй – временное назначение наследника актом парламента. Елизавета отказалась обещать что-либо, и ее поведение до сих пор удивляет историков. Ведь объяви она наследницей Марию Стюарт, ее жизнь была бы в постоянной опасности – королева шотландцев была не из терпеливых. Тогда почему? Личная ненависть к Греям? К потомкам сестры короля Генри, презиравшей и ненавидевшей Анну Болейн? Возможно. Во всяком случае, она даже имя леди Грей не могла слышать без приступа злого бешенства.

Палата лордов тоже обратилась к королеве, и получила в ответ, что знаки на лице Елизаветы – не морщины, а шрамы от оспы, и что если Бог дал ребенка св. Елизавете, когда та была стара, то он может быть столь же милостив к ней, еще молодой. Она не хочет назначать наследника, не являющегося «плодом ее тела», не хочет порождать иллюзию, что время Тюдоров подходит к концу.

Ответы королевы (вернее, отсутствие ответов) не понравились обеим палатам. Кто-то говорил, что причина уклончивости Елизаветы – в ее страсти к Роберту Дадли. Кто-то подозревал, что Елизавета хочет вернуть страну в католицизм, и поэтому упрямо желает назначить своей наследницей Марию Стюарт. Практичный Сесил предложил билль, что, в случае смерти королевы, страной будет править королевский совет, пока парламент не выберет нового правителя. Но без согласия королевы билль не мог быть утвержден, а Елизавета уворачивалась от ответа.

А Сесил, тем временем, трудолюбиво готовил билль против католиков, который поставил бы их вне закона, то есть, называя вещи своими именами, сделал бы убийство любого католика не только ненаказуемым, но даже угодным Богу деянием. Он начал еще с короля Филиппа, втравившего Англию в войну с Францией, а затем предал страну, королем которой он являлся, заключив с французами сепаратный мир. А Филипп – это все равно, что католицизм. Филипп предал Англию, значит, ее предают и католики тем, что они – католики. А предателей надо истреблять. Простоя и понятная логическая цепочка, тем более приятная для традиционной ксенофобии англичан. То, что Англия осталась Англией в первые моменты правления Елизаветы только благодаря Филиппу, вряд ли было известно широкой публике. Но тут против билля выступили лорды, Нортумберленд и Монтегю, которые знали, и которых в данном вопросе явно поддерживали остальные. Билль не прошел.

Оба лорда были открытыми католиками, но в их патриотизме было невозможно сомневаться. Опять же, их поведение сильно отличалось от деспотизма католических ноблей Франции, они не вызывали ненависти. И, наконец, слишком сильно в сознании английских лордов укоренилось чувство взаимосвязанности и ответственности, чтобы жертвовать принципами ради политики. В конце концов, они были образованнейшей и наиболее информированной частью населения, и вполне всерьез считали своей миссией не допустить действий, могущих привести к хаосу в королевстве.

Тем не менее, к 20 февраля был принят несколько измененный билль, по которому каждый, протестант или католик, кто отказывался признать супремационное право королевы в делах церкви, являлся повинным в посягательстве на власть королевы и, затем (если не одумается), в государственной измене. Письменное признание супремации было обязательно для всех чиновников и для всех деятелей церкви, как бы ни мала была там их должность. Члены нижней палаты отныне должны подтверждать свою клятву, занимая места в парламенте. А вот палату лордов просто освободили от такой необходимости, мотивировав это тем, королева и без отдельной клятвы должна быть уверена в своих пэрах (что было правдой). Конечно, этот реверанс в сторону ноблей был необходим, потому что теперь они не могли отклонить билль, который их не касался.

Католические прелаты в Тауэре приготовились к немедленной смерти, и действительно, к Боннеру немедленно отправился епископ Винчестера Хорн – требовать от епископа принесения клятвы мог только епископ или архиепископ, не светские власти. И тут закон встал между охотником и добычей. Когда Хорна назначили епископом Винчестера, его предшественник был жив и в своем праве, то есть, авторитета епископа Хорн, собственно, не имел. Значит, он и не мог ничего требовать от Боннера. И Боннер вернулся в тюрьму живым, а Хорн за свою торопливость нахлебался позора.

Что касается дел во Франции, то здесь и насквозь протестантская палата общин хотела бы только вернуть Кале, и пусть братья по вере справляются на континенте сами.

Еще парламет решил отстраивать фермерские дома, ввести единую систему заработных плат, фиксировать твердые цены на мясо и зерно, а также провести проверку и калибровку всех весов. Положили конец и блужданию работников от хозяина к хозяину: теперь любой найм должен был заключаться официально, на год, и расторгнуть его можно было только по решению двоих членов магистрата.

Жизнь в Англии налаживалась, но та, от которой зависело спокойствие страны, так и не назначила своего преемника.
Tags: Тюдоры
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments