mirrinminttu (mirrinminttu) wrote,
mirrinminttu
mirrinminttu

Categories:

Развод Екатерины Арагонской - тяжелые времена наступили

В июне 1530 года Анна Болейн сделала свой первый явный ход против Катарины. Последняя, несмотря на бурную деятельность своего супруга относительно развода с ней, продолжала выполнять то, что считалось в дни ее молодости обязанностью и правом жены: она шила своему мужу рубашки и бельё. Генри не видел в ситуации ничего странного, он привык, что его обшивает Катарина, качество работы было изумительным. Но Анна решила эту нить между Генри и Катариной оборвать, публично отчитала служащего, поставлявшего полотно Катарине, и заявила, что теперь будет сама шить рубашки любимому. Беда была в том, что рукоделие и Анна друг друга не любили, вот и стала короля обшивать, в конце концов, та же швея, миссис Вильям Армерер, котороя шила бельё любимому королевскому музыканту и королевскому шуту.



Забавная ситуация, но летом 1530 года действующим лицам Великого Дела было не до смеха. Парламент, назначенный на январь 1532 года, приближался, и ни для кого не было секретом, что будет главным вопросом, на этом парламенте обсуждаемым. Вопрос уже не стоял даже о том, утвердит ли парламент королевский Развод. Вопрос уже был о том, пользуется ли король поддержкой в своем королевстве. А если не пользуется, то насколько плотно он сидит на престоле? Катарина, собственно, понимала это прекрасно, и все усиливала давление на мужа, чтобы он прекратил опасные игры и вернулся в меридиан.

Ближе к Рождеству она уже открыто потребовала, чтобы Генри перестал дразнить гусей и отослал Болейн от двора подальше. На что король немедленно стал в позу, утверждая, что их дружба с Анной чиста, как первый снег, и что время он с ней проводит для того, чтобы лучше познакомиться с женщиной, на которой хочет жениться и женится. Анна же довольно громко заявила одной из придворных дам королевы, что она желает всем испанцам провалиться на дно морское, а когда та шикнула, то прибавила, что она предпочтет лучше быть повешенной, чем признать «эту испанку» своей королевой и госпожой.



На Гилфорда, который высказался, что было бы хорошо связать всех королевских советников по разводу одним пучком и отослать в Рим, Анна наехала еще откровеннее, угрожая, что «когда я стану королевой, я прослежу, чтобы ты был наказан и изгнан прочь!». Гилфорд, кстати, был из старого, аристократического дворянства, так что его мнение можно было считать мнением довольно многих аристократов королевства. Он не стал пререкаться с выскочкой, любезно ответив ей, что «я избавлю Вас от этого труда», и просто прошел к самому королю и попросил отставку. Король отказывал ему дважды, но Гилфорд был неумолим.



Саффолк, старый друг, говорил: «королева готова подчиниться во всем, но долг ее призывает подчиниться другим двоим прежде». На вопрос короля о том, кому же принадлежит такая готовность его жены подчиниться, Саффолк ответил: «Богу и своей душе». А Генри думал, что ответом будет «папа и император».

Каждый день король ждал известия об экскоммуникации из Рима. Папскому нунцию он похвалялся, что «не даст и фиги за все эти экскоммуникации, пусть папа делает в Риме, что считает нужным, а я здесь буду делать, что хочу!» Но Генри не был глуп. Его отец довольно основательно истребил всех более или менее реальных претендентов на английский престол, но у стольких пэров были близкие родственные связи с королевским домом более древним, чем дом Тюдоров... Ситуацию надо было брать под жесткий контроль, и в первую очередь надо было сокрушить невольный оплот оппозиции его воле – жену.

Первая попытка удачной не была. Когда делегация из тридцати дворян-приверженцев Болейнов, и главных экспертов по разводу практически вломилась вечером в покои королевы, когда та уже готовилась ко сну, Генри ожидал, что Катарина, как минимум, испугается. Она не испугалась. В детстве она иногда просыпалась от куда как более опасных неожиданностей: например, от того, что враги подожгли шатер, где находились она, ее сестра и мать – посреди боевых действий. Катарина даже не попыталась быть любезной. Клириков она обрезала почти грубо, отправив их... в Рим. Там, по ее мнению, они должны излагать свои доводы, а не здесь. Здесь они погут «поберечь дыхание для будущих дебатов».

Джентельменам она ядовито заметила, что их количество произвело впечатление на беззащитную женщину. Ну, не совсем беззащитную: имперский посол снова присутствовал при встрече, а это было равносильно присутствию самого императора со всем своим войском. От него мы и знаем, что практически каждый лорд вступал в отдельную дискуссию с королевой, и каждого она разбила наголову, но он снова не пишет о деталях, ведь он писал отчеты, а не хронику. Папе, в результате, действительно отправилась внушительная петиция с подписями и печатями тридцати ноблей королевства с мнением «развести и немедленно», но и она была заархивирована без ответа.



Но игра стала грубой уже летом 1531 года. После того, как королевская семья отбыла на лето в Винздор, Генри провел там не более нескольких дней. Потом он переехал в другое поместье, вместе с Анной. Поскольку он отправился из родного дворца в утренней тиши и ни с кем не попрощавшись, Катарина отправила ему вслед гонца с запиской: она сожалеет, что не увидела его до отъезда, и, не имея возможности его сопровождать, хочет хотя бы успокоить себя пожеланиями удачной дороги. На что любимый муж ответил, что чхать он хотел на ее адью, и что он вовсе не желает ей ни спокойствия, ни вообще ничего. Поскольку она его опозорила перед всем миром, он просто желает от нее избавиться.

Все лето он провел с Анной, что было уже обычаем с лета 1529 года. Новым было то, что пара курсировала с места на место, вместе посещая и очаровывая возможных союзников для следующего парламентского сбора. Впервые Анна стала появляться с Генри повсюду в качестве королевы, хотя еще и некоронованной.

И вот в августе Генри сделал решающий шаг: он возвращался в Виндзор с Анной. Катарина получила приказ перебраться в поместье Мор, а дочь – в Ричмонд. До этого мать и дочь инстинктивно искали утешения друг в друге, жена и дочь, которых перестали любить. Нервы Мэри были уже расстроены основательно, она из веселой, наслаждающейся вниманием девочки превратилась в часто плачущую девушку, которую некогда любящий отец теперь раздраженно сравнивал с Ниобеей. Как оказалось, мать и дочь разлучили навсегда, они больше никогда не встретились.



Зачем? По единственной причине, как писал имперский посол Чарльзу: чтобы вынудить Катарину отозвать свой запрос из Рима. Посол был уверен, что силовыми методами от Катарины Генри не добъется ничего, как бы сильно и жестоко ни было давление. Посол оказался прав. Впрочем, он вообще редко ошибался в прогнозах событий. Он также высказывает догадку, что за жестоким решением Генри стояли слезы, угрозы, мольбы и подзуживания Анны. Скорее всего, посол не ошибся и в этом. Анна Болейн очень скоро доказала открыто свою мстительность и злопамятность по отношению не только к королеве
Tags: Тюдоры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments